Захар Прилепин: «Мои дети – мой фан-клуб»

Сегодня он везде желанный гость – со своими песнями на рок-сцене, со своими книгами на литературном вечере, с острыми полемическими выпадами в статьях и на передовицах газет, с провокативными публикациями в соцсетях, с гуманитарной помощью в разбомбленных деревнях на Донбассе.

С ним можно не соглашаться, но невозможно отказать ему в таланте: словом или личным примером он расправляет людям плечи, возвращает им достоинство и способность ходить с высоко поднятой головой по своей земле.

 

 – В своих произведениях писатель часто наделяет героев собственными чертами. А что-то от родителей нашло отражение в ваших произведениях?

– С такими вещами, как родители, играть сложно, едва ли я стал бы. Свою биографию и самого себя можешь мять, преломлять, видоизменять, улучшать, ухудшать. А вот с родителями так забавляться не будешь. Например, отец в рассказе «Лес» – это действительно мой отец, и дед в «Грехе» – это мой дед, Семен Захарович Прилепин. И бабушка там тоже моя, настоящая. Они были настолько колоритные люди, я так сильно их любил, от них были такие разнообразные, сложные ощущения, что и не надо какие-то вензеля рисовать. Что-то придумывать – лишнее и ложное занятие. Гораздо важнее попытаться понять и описать, как люди жили, какая у них была боль, какие страсти, мысли. Ведь в детстве ничего этого не чувствуешь, живешь в своем волшебном солнечном шаре. А потом вдруг что-то, много позже, начинаешь осознавать.

 

–  Примеры мужского воспитания, уроки какие-то жизненные, преподанные отцом, помните?

– Помню, были мы как-то на пилораме, и отец «распахал» себе руку циркулярной пилой. И ничего: завернул платком и пошел как ни в чем не бывало. Абсолютное спокойствие. И так во всех ситуациях, когда что-то происходило: всегда спокойный вид, все под контролем, всегда невозмутимый, никакой суеты…

У меня было ощущение абсолютной несокрушимости отца. Прошли годы, а это чувство сохранилось. Никакого воспитания в виде назидательных разговоров не было: его пример сам по себе был воспитанием.

Я это тоже унаследовал, меня мутит от любого дидактизма. Моя любимая женщина – жена Машенька – просит, когда сын Глеб начинает «косячить»: «Поговори с ним!» Я: «Да, хорошо, поговорю». Мы выходим на улицу, молча садимся в машину, так же молча доезжаем до школы, он молча выходит. Я ему на прощание говорю: «Ну, ты понял»? Он: «Понял». И все. Я не могу читать наставления. Зачем это вообще произносить, если достаточно выправить собственную жизнь, которую ребенок постоянно наблюдает.

 

– Как происходило ваше становление как отца? В подражании, а, может быть, наоборот, в противопоставлении собственному отцу?

– У меня всегда было ощущение, что отец — взрослый, настоящий «мужчина». А я до сих пор чувствую себя подростком. Появление детей – это, конечно, счастье в чистом виде, с одной стороны. А, с другой, все, что происходит со мной во взрослой жизни, я воспринимаю, как недоразумение: «Погодите, какие дети?! Я же сам ребенок. Не писатель, не командир отделения ОМОН – это все чушь какая-то. Я вас всех обманул». К тому, как я себя чувствовал лет в 17-18, ничего не прибавилось. Эмоции, представления, палитра чувств – те же. Хотя действительно появились и растут дети, и жена говорит, что им будет очень сложно выйти из-под моего влияния. Маша считает, что я подменяю им подростковую среду. У меня с отцом была близость необычайная, но у него – Дольский, Вертинский, а у меня – Гребенщиков, Цой, Ревякин и еще что-то эдакое, отчасти даже наперекор. У группы «Телевизор» была песня «Выйти из-под контроля». Я на двери себе это написал, волосы отрастил, серьгу в ухо вдел, что тогда редкостью было.

А мои дети? Что смотрю я, то и они, что читаю я – и они читают. Музыку нахожу – они ее в класс тащат. То есть, тут обратный процесс получается. Все их кумиры у меня на даче отдыхают, со мной дружат. И словарь у нас плюс-минус одинаковый. Жена говорит: «Им надо от этого избавиться». Дети должны стремиться перерасти своих родителей. Ну, это им так кажется, что они перерастают, на самом деле, они просто в сторону уходят, начинают торить свою дорогу в жизни.

 

– Чем еще вы вместе занимаетесь?

– Поначалу мы жили очень бедно, ели почти все время одну жареную картошку и капусту. А потом, когда появились гонорары, стали понемножку путешествовать. По России катаемся: в Саров, в Арзамас, в Болдино были несколько раз. И по миру тоже – Индия, Франция, Тунис, Таиланд. В Сербию собираемся. Мы бродим ночами по каким-то кварталам, клубам, и дети с нами. Я стараюсь вести себя так, чтобы жена и ребята ощущали себя каждую секунду в полной безопасности. Недавно няня сказала про Глеба, что он выдержанно и несуетливо ведет себя на людях, старается контролировать ситуацию. Эти манеры он, надеюсь, перенял у меня.

Иногда отпускаю жену отдохнуть и остаюсь с четырьмя детьми. Ничего, справляюсь. И работать успеваю, и за детьми ухаживать. Все у меня сыты, умыты, довольны. Я думаю, дети воспринимают это как должное, это откладывается в них как норма, которую они потом воспроизведут в своих семьях. Не понимаю мужчин, которые боятся остаться наедине с маленьким ребенком. Мне можно и восемь, и десять детей доверить – все будет хорошо. Забота о детях – она просто обязывает постоянно быть начеку, постоянно трудиться. Это как в деревне, где утром просто нельзя не встать на работу. Крестьянскую жизнь невозможно приостановить, – корову не выдернешь из розетки, ее надо кормить, доить.

Наверно во мне генетически отложилась эта тотальная, несокрушимая работоспособность моего отца, моих дедов и прадедов, эта крестьянская закалка. Но вообще, у нас не так много времени для совместных занятий. Я же постоянно в разъездах.

 

 – Вы наблюдаете за своими детьми? Отмечаете для себя какие-то особенности их взросления?

– Признаюсь, есть такой культ, созданный в семье без меня – культ папы. Они ко мне со своими слабостями или сомнениями не пойдут, у нас это не принято. Такие вещи обсуждаются с мамой. Вот от нее, мне кажется, у них нет секретов.

Мне они стараются демонстрировать свои успехи. А старший, Глеб уже интересуется глобальными вещами. Если слышит, что мы с женой говорим о политике, может подойти и спросить про Крым, про Донбасс. О литературе часто спрашивает.

 

– Как дети относятся к вашей деятельности: литературной, музыкальной, общественной?

– Сейчас мои книжки читают только сыновья. Девочкам пока рано. Глеб прочитал все мои книги, некоторые по несколько раз. Я даже и не спрашивал, какие ему нравятся, и что он из них понял.

С музыкой, к счастью, меня дома поддерживают. Мои дети – это мой фан-клуб. Особенно полюбился всем альбом «Охотник». Точно знаю, они не стали бы слушать, если бы не понравилось.

Сыновья читают все материалы обо мне. Я-то не читаю. Мне про себя все ясно в литературе. А они переживают. С ними я впервые понял, что публичность родителя ставит детей под удар. К сожалению, в социальных сетях подчас не придерживаются никаких морально-этических норм, колоссальное количество людей пишет в мой адрес гнусности, бесстыдно врет и хамит.

В личной полемике можно поставить человека на место, заставить соблюдать рамки приличий, а тут нет. Недавно Глеб прочитал про меня какую-то дрянь. Если бы я в детстве на заборе прочитал такое про отца, мне было бы очень тяжело. Но он знает меня настоящего, понимает, насколько безответственно люди могут себя вести в соцсетях, поэтому не думаю, что его это сильно ранит.

 

Беседовал Роман ГОГОЛЕВ

Фото: www.zaharprilepin.ru

5

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.

Яндекс.Метрика